Мой самый главный смертный грех — это зависть. Я осознала и приняла этот грех довольно давно, приручила так сказать врага своего, и он теперь ест у меня из рук, хотя все также верен мне и никуда меня не покидает. Зависть — это трагическое осознание того, что другие лучше тебя, что другим лучше чем тебе, что у других лучше, чем у тебя. Почему я еще не иссохла и не почернела от зависти? Потому что а) на самом деле я понимаю, что все не так, как на самом деле, и мне тоже очень хорошо живется на свете и б) я правда уже научилась с этим бороться… наверное.

Мой второй смертный грех — это лень/уныние/праздность. Лень — это отсутствие достаточно энергии. Энергию я накапливаю долго, а расходую быстро, и поэтому самое мое комфортное состояние в режиме энергосохранения. Лень — это не значит, что тебе не хочется что-либо делать. Хочется и даже очень. Но для этого надо прилагать много усилий. Тратить драгоценную энергию. Без нее даже и желание что-либо делать пропадает. Как научиться аккумулировать свою энергию?

Мой третий смертный грех — это чревоугодие. Еда и алкоголь. На этом все сказано. Эта смертная хуйня меня утомила не слабже первых двух. Решения пока тоже не вижу.

Что касается Кая, то его самый главный смертный грех — это гнев. Очень много в нем злости и агрессии, мизантропизма. Он ненавидит людей, от этого частично окружающий мир и даже самого себя и то не очень любит. Разрушительный грех, он мешает созидать и творить этому безусловно очень талантливому человеку, без пяти минут моему мужу.

Его второй смертный грех — это гордыня. Уверенность в собственной правоте и исключительности и категорическая неприемлемость других точек зрения мешают объективности его суждений. Этот грех мешает ему становиться лучше, самосовершенствоваться, познавать новое. Он считает что и так все знает — подобно тому как я, будучи ребенком, сочла, что мне не нужна художественная школа, потому что у меня и так были отменные способности к рисованию.

Его третий смертный грех — тоже лень.

Остальные четыре греха у нас если и представлены, то в меньшей степени. Тем не менее, этот текст абсолютно не свидетельствует о том, что я и Кай — отвратительные грешники, напротив %)

Это была отличная прогулка. Более того, это была замечательная прелюдия к тому, что произошло потом, и я никогда этого не забуду — разве это возможно?

Такая строгая! Такая строгая черная юбка Zara basic, но — с игривым разрезом сзади, в котором при ходьбе виднен узор верхней части синих (!) колгот. И это, вы же понимаете, совершенно не то, что подразумевают под понятием «синий чулок».

Сине-голубой в полоску свитер, купленный в H&M в Париже, когда мне просто сильно повезло отправиться туда в коммандировку. Был жаркий парижский сентябрь 2003 года, а я предусмотрительно затаривалась вещами на осень. В легендарном торговом центре Galerie Lafayette, таком же знаменитом, как Harrods в Лондоне, я купила сестре свитер французской марки Kookai, из натуральной шерсти, с нежного цвета пайетками. Увы, но он оказался таким теплым, что под привычными у нас дубленками и пуховиками в нем было очень жарко… Надо спросить сестру, носит ли она его сейчас?

А еще васильково-синие сережки из какого-то полудрагоценного самоцвета, которые я купила этой весной по случаю. Вообще-то мы с Каем отправились тогда на Преображенку за дешевыми и модными резиновыми сапогами. Они продавались на Ярмарке народных увлечений — так назывался бывший цех издыхающего завода «Красный богатырь». В одном из загончиков продавали рукодельную бижутерию по адекватным ценам, там-то синие серьги и стали моими.

В тон доминирующему оттенку — серо-синие тени Shiseido на веках, оставшиеся у меня еще со времен работы в «Эрмитаже», где дорогая качественная косметика доставалась бесплатно, текла рекой, да такой полноводной, что приходилось ее раздаривать и распродавать, выкидывать протухшее и надоевшее. Я уже два года там не работаю, но до сих пор у меня осталось довольно всего — пользуемого и до сих пор лежащего в загашнике.

Я не знаю, откуда во мне под унылую зиму проснулось такое кокетство, такое внезапное и острое желание снова стать красивой, еще красивее. Успеть везде. Очаровать всех. Смочь все. Быть всегда.

Господи, какая я жалкая!
Первый день месячных, очень болит живот, кетанов почему-то не помогает — боже-боже, только не этот жуткий приступ, когда я вою от боли, потею, блюю и испражняюсь сразу одновременно. А я на работе. Я даже прокралась на офисную кухню — там кто-то праздновал красным сухим свой уход из компании, да так и бросил недопитое — и украдкой выпиваю залпом чей-то недопитый стаканчик вина, а потом еще один. Не то чтобы мне так хочется выпить, хотя я это дело очень люблю — просто алкоголь расширяет сосуды, в том числе и матки, и болезненный спазм проходит, не доводя до невыносимого. Ффух, возвращаюсь на свое место и чувствую, как отпускает...

Меня здесь нет. Я уже вся в недалеком будущем, в предвкушении еще не случившегося со мною счастья. В ожидании многих-многих маленьких чудес, которые произойдут. Новеньких, с иголочки, удовольствиях, еще не изведанных. Свежих, хрустящих впечатлений.
Меня здесь нет. А ведь здесь пора цветения и соловьев, поющих по ночам так громко, сладко и издевательски, что становится даже удивительно — как удается им тут, в мегаполисе, сквозь крошечные свои горлышки транслировать столь искренние песни? Во время Ночи музеев мы сидели в Музеоне, в саду Искусств, и соловей из сиреневого куста легко перещебетывал «Очи черные», распеваемые со сцены Летнего театра.
Но меня все равно здесь нет. Помимо будущего я есть еще и в прошлом. Воспоминания о славном былом свернулись внутри меня розовой креветочкой. Когда-то, еще совсем недавно, эта креветка была вполне себе крылатым, быстрым — о, очень быстрым и очень злым драконом. Я летала на нем многими бессоными ночами, ни о чем не жалела и жила одним днем. Пропахший порохом дракон научил, как быть по-настоящему беззаботной и отъявленной. Но теперь и ему тоже больше нет здесь места.

Воспоминания обо мне прошлой спят внутри скрюченной креветкой. Порой я бужу ее, отращиваю драконьи крылышки, и мы снова ненадолго уходим в счастливый полет.

Еще с детства страшно выбешивало, когда у меня тупо срисовывали (мало того, что без спросу, так еще и в буквальном смысле под копирку) из песенника иллюстрации моего авторства. Удивительно, но и сейчас мало что поменялось. Любые свежие начинания и идеи некоторыми окружающими немедленно и неотвратимо копируются, как будто своих мозгов нету. Понимаю, что в целом наверное нет в этом ничего такого криминального — но уж очень эта тупая неумолимость раздражает. Так бы и ёбнула.

Не осталось во мне стихов, кажется, совсем. Засох корочкой отмеренный мне кусочек гениальности — вот-вот отвалится. Зато на работе обращаются за сочинением рекламных стишков; я такое виршеплетство определяю форматом «На столе лежит программа срать не меньше килограмма». Но все довольны. А я вот в кои-то веки села, съежилась, отгородилась, напряглась — и вот все, что я с большим трудом смогла:

Узор нежнее истины
Узор нужнее
понять не значит выстрадать
но знать — важнее

Очень хочется бессильно завизжать от неспособности более говорить красивыми стихами, но где-то в других слоях я как бы понимаю, что хуйсним, Машенька

очень жаль перестать уметь впечатлять саму себя, а это был один из самых волшебных способов. А если другие меня впечатляют, то я им обычно сильно завидую, а меня это тоже не устраивает…

Суббота получилась наотличненько. Начался день с того, что я с размаху уебалась лбом об угол незакрытой дверцы комода. Слезы, пакет со льдом на голове, толстая красивая шишка на лбу.
Но кажется, что все-таки те две малюсенькие рюмочки вкусного рома, выпитые в случайных гостях, и стали определяющим фактором дальнейшего вечера. И понеслася! Литровая баклажка хохляцкого пива «Рогань». Две пачки дешевого красного вина. Что-то там еще.
Много гуляли. Обнаружили, что практически все кусты стоят уже лысые, и ссаться в них стало некомфортно. Посидели на рампе за кинотеатром «Эльбрус». Обычно мы туда не суемся, там днем тусят подростки. Ночью же там пусто, все юнцы топчут под говенный транс где-нибудь по дискотекам, а мы на гулкой рампе любуемся Кассиопеей и Андромедой. Полярную так и не нашли.
Дома тепло и весело. Мы периодически обнаруживаем себя то в ванной, моя друг другу жопки, то на полу в какой-то куче-мале, красные от смеха. Кай размазывает по линолеуму пролитое вино. Я кушаю булку — белый пушистый царицынский хлеб такой вкусный, и я вместе с ним прикусываю себе пальчик.
Эффектным жестом разбитая об стену суповая тарелка лишь утвердила в мысли, до чего же нам пиздато быть друг с другом.
А в воскресенье… До чего же я люблю, оказывается, воскресенья! Это ленивое приятное похмелье. Этот милый беспорядок кругом. Никуда не надо идти.
Кай, вспоминая попойку, спросил, не чувствую ли я стыда за вчерашнее. Нет, честно ответила я. Наоборот, горжусь.

Что-то изменилось в нашем «мы». Боюсь спугнуть, потому что больше всего это напоминает то, как мы с тобой начинались когда-то давно.
Недавно случившийся яростный секс — прямо как в ранний период ненасытных и упоительных постельных кувырканий.
К тому же отрубленный канал веществ для самосублимации практически вернул нас в те времена, когда добыча волшебных препаратов была сложным и радостным делом, приуроченным к очередному выходу в свет.
Сегодня в клубе я снова остро почувствовала наше окрепшее «мы». И хотя вечеринка была говенненькой, зато нам было одинаково пиздато, правда?

Вот бы только не проебать этот нечаянный рефреш отношений, камбек наших чувств, таких настоящих, столь крепких вопреки всему, столь нежных украдкой, и таких, веришь, бесконечных как синее небо. Как хорошо, что мы есть друг у друга.

Перечитала записи в ЖЖ этого года — а не так уж и на самом деле и плохо, как мне казалось. А мне казалось, что я онемела, опустошела, и не звучать мне больше столь же звонко, как раньше. Дело ли в самом ЖЖ? Хуйсним на самом деле.
Этой ночью мы снова naebenilnis, и я взялась перечитать написанное. И понравилось, что удивительно. Потому что писала я все же с ощущением каким-то таким противоположным, мол, чисто по привычке. Дневничок перестал приносить удовольствие. И однако зря. Вон январские стихи какие. Искренний и беззастенчивый сумбур.

«Божественный fuckuum.
Наконец-то пронзительность мыслей обретает плоть в состоянии невесомости,
О, блядь! я снова чувствую себя живой, хватающей воздух губами, не покрытой лаком.
Пусть для этого пришлось выбить почву из-под ног.
Я вижу бездну, в бездне звезды шевелятся как насекомые
и она столь привлекательна. Столько нового она, сука, несет.
По секрету скажу, мне бы хотелось опуститься еще ниже,
Заглянуть во все уголки, перемазаться в донной жиже -
Но все это лишь для того, чтобы снова почувствовать себя живой.
Мне нахуй не нужно быть постоянной переменной,
И вообще нахуя мне столько аватаров.
я вообще лишь хочу научиться управлять Вселенной
Незаметно для санитаров».

(январь ’08)